Державин Гавриил Романович - Произведения - Жан Расин. Рассказ "Терамена"

-
                  Остановилися уж сами близ гробниц,
                  Где древних прах царей почиет и цариц -
                  Бегу туда, воплю, - и стража вся за мною,
                  Истекша кровь струей вела нас за собою,
                  Покрыты камни ей, обвит власами терн,
                  По коему он был порывисто влечен. -
                  Пришед его зову. - Он длань простря мне бледну
                  Открыл полмертвый взор и ниспустил дух в бездну,
                  Сказав: "Безвинно рок мои отъемлет дни. -
                  Арисию по мне, любезный друг, храни. -
                  И выдет мой отец когда из заблужденья,
                  К сыновней злой судьбе окажет сожаленья,
                  Проси печальну тень спокоил чтоб мою,
                  Ко пленнице явил щедроту бы свою
                  И ей бы возвратил ..." При сих словах мгновенно
                  Оставил нам герой лишь тело обагренно, -
                  Печальнейший предмет свирепости богов, -
                  Кого бы не познал и самый взор отцов.



ПРИМЕЧАНИЯ



     1 Рассказ Терамена - печатается по изданию: Чтение в Беседе любителей русского слова, 1811, кн. 3, с. 130-133. В собрания сочинений Державина не включался.

                                                            В. А. Жирмунская

Страницы: (4) : 1234

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... И при свете ясно видно: лицо у него скомканное, глиняное, теперь у многих глиняные лица - назад к Адаму! А Маша:
     - И знаешь, Март, я бы попробовала - может, я встану... если ты затопишь с утра.
     - Ну, Маша, конечно же... Такой день... Ну, конечно - с утра.
     Пещерный бог затихал, съеживался, затих, чуть потрескивает. Слышно: внизу, у Обертышевых, каменным топором щепают коряги от барки - каменным топором колют Мартина Мартиныча на куски. Кусок Мартина Мартиныча глиняно улыбался Маше и молол на кофейной мельнице сушеную картофельную шелуху для лепешек - и кусок Мартина Мартиныча, как с воли залетевшая в комнату птица, бестолково, слепо тукался в погодок, в стекла, в стены: "Где бы дров - где бы дров - где бы дров".
     Мартин Мартиныч надел пальто, сверху подпоясался кожаным поясом (у пещерных людей миф, что от этого теплее), в углу у шифоньера громыхнул ведром.
     - Ты куда, Март?
     - Я сейчас. За водой вниз.
     На темной, обледенелой от водяных сплесков лестнице постоял Мартин Мартиныч, покачался, вздохнул и, кандально позвякивая ведеркой, спустился вниз, к Обертышевым; у них еще шла вода. Дверь открыл сам Обертышев, в перетянутом веревкой пальто, давно не бритый, лицо - заросший каким-то рыжим, насквозь пропыленным бурьяном пустырь. Сквозь бурьян - желтые каменные зубы, и между камней - мгновенный ящеричный хвостик - улыбка.
     - А, Мартин Мартиныч! Что, за водичкой? Пожалуйте, пожалуйте, пожалуйте.
     В узенькой клетке между наружной и внутренней дверью с ведром не повернуться - в клетке обертышевские дрова. Глиняный Мартин Мартиныч боком больно стукался о дрова - в глине глубокая вмятина. И еще глубже: в темном коридоре об угол комода.
     Через столовую. В столовой - обертышевская самка и трое обертышат; самка торопливо спрятала под салфеткой миску: пришел человек из другой пещеры - и бог знает, вдруг кинется, схватит...

Замятин Евгений Иванович   
«Пещера»