Державин Гавриил Романович - Произведения - Жан Расин. Рассказ "Терамена"

Жан Расин. Рассказ "Терамена"

     Перевод Г. Р. Державина

                  Едва мы за собой оставили Трезен,
                  На колеснице он, быв стражей окруженный,
                  Стопами тихими уныло провожденный,
                  Задумчиво сидя, к Мецене путь склонял
                  И пущенных из рук возжей не напрягал.
                  Прекрасные кони, быв прежде горделивы,
                  По голосу его и кротки и ретивы,
                  Шли преклонив главы и туском их очей
                  Казались сходны с ним печалию своей.
                  Тут вдруг ужасный шум сквозь моря влагу бурну
                  Восстал и возмутил всю тишину лазурну,
                  Стон, гулами из недр подземных отразясь,
                  Вкруг глухо отвечал на волн ревущих глас;
                  Проник нам мраз сердца, застыла кровь сим дивом,
                  У сметливых коней восстали гривы дыбом;
                  Из черных бездн тогда средь бледна лона волн,
                  Поднявшися, восстал огромный водный холм,
                  Пред ним бегущий вал скача, плеща стремился
                  И в пенистых клубах в нем чудный зверь явился!
                  Широкое чело, рогастое грозит,
                  Как медна, чешуя блестя на нем горит, -
                  Подводный был то вол, или дракон ужасный, -
                  Крутя, горбя хребет и ошиб вьющий страшный
                  Завыл, - и со брегов вдруг огласился вой;
                  Померкли небеса его зря под собой,
                  Земля содрогнулась, весь воздух заразился,
                  Принесший вал его вспять с ревом откатился;
                  Бежало в страхе все, не смея против стать,
                  И всяк искал себя в ближайшем храме спасть;
                  Но только Ипполит, достойный сын героя,
                  Коней остановя, как бы среди покоя,
                  Берет свое копье, к чудовищу летит
                  И в чреве язву им широкую творит,
                  Страшилище с копья вспрянув остервенело;
                  Но падши под коней трепещущи ревело,
                  Каталось по песку зев рьяный разверзав,
                  Рыгало кровь и дым и пламенем дыхав,
                  Коней страшило, жгло. - Тут кони обуяли
                  И в первый раз еще внимать его престали,
                  Не слушают, летят, сталь в зубы закуся,
                  Кровь с пеной с бразд лиют чрез все его неся,
                  И даже говорят, что в страшном сем расскаке
                  Бог некий их чрева бодал во пыльном мраке,
                  С размаху врынулась упряжка между скал,
                  Ось хряснула сломясь, - и твой бесстрашный пал
                  Со колесницы сын, ее зря раздробленной,
                  Помчался вслед коней возжами заплетенной.
                  Прости мне, государь, мой плач! - Сей страшный вид
                  По гроб мой жалости слез токи источит!
                  Сам видел, государь, - иначе б не поверил -
                  Твой влекся сын копьми, которых он лелеил;
                  Хотел остановить; но гласом их пужал,
                  Поколь сам кровью весь облившись трупом стал.
                  Стенаньми нашими окрестность оглашалась;
                  Но ярость конская отнюдь не уменьшалась. -
                  Остановилися уж сами близ гробниц,
                  Где древних прах царей почиет и цариц -
                  Бегу туда, воплю, - и стража вся за мною,
                  Истекша кровь струей вела нас за собою,
                  Покрыты камни ей, обвит власами терн,
                  По коему он был порывисто влечен. -
                  Пришед его зову. - Он длань простря мне бледну
                  Открыл полмертвый взор и ниспустил дух в бездну,
                  Сказав: "Безвинно рок мои отъемлет дни. -
                  Арисию по мне, любезный друг, храни. -
                  И выдет мой отец когда из заблужденья,
                  К сыновней злой судьбе окажет сожаленья,
                  Проси печальну тень спокоил чтоб мою,
                  Ко пленнице явил щедроту бы свою
                  И ей бы возвратил ..." При сих словах мгновенно
                  Оставил нам герой лишь тело обагренно, -
                  Печальнейший предмет свирепости богов, -
                  Кого бы не познал и самый взор отцов.



ПРИМЕЧАНИЯ



     1 Рассказ Терамена - печатается по изданию: Чтение в Беседе любителей русского слова, 1811, кн. 3, с. 130-133. В собрания сочинений Державина не включался.

                                                            В. А. Жирмунская

Страницы: (4)

Отдельные страницы

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Потный спустился в балку. Присел на арбу, переводя дух.
     - Ну как, про мужа не слыхать?
     - Какие из-за моря, от Врангеля, вериудись казаки, гутарили, что помер в Туретчине.
     - Как же жить думаешь?
     - А все так же... Ну, надо ехать, и так припозднилась. Спасибо за помочь, Арсений Андреевич!
     - Из спасиба шубы не выкроишь...
     Улыбка примерзла на губах у Арсения; минуту молчал, потом, перегнувшись, левой рукой крепко захватил голову в белом платке, прижался губами к губам, дрогнувшим и прохладным, но щеку до стыда, до боли ожгла рука в колючих мозолях, вырвалась Анна, оправляя скособочившийся платок, захлебнулась плачущим визгом:
     - Стыда на тебя нету, паскудник!
     - Ну, чего орешь-то? - спросил Арсений, понижая голос.
     - Того, что мужняя я! Зазорно! Другую сыщи на это!..
     Дернула Анна быков за налыгач, крикнула от дороги - а в голосе слезы:
     - Все вы, кобели, одним и дышите!.. Да ну, цоб же, проклятые!..

                                   * * *

     Сады обневестилиеь, зацвели цветом молочно-розовым, пьяным В пруду качаловском, в куге прошлогодней, возле коряг, ржавых и скользких, ночами хмельными - лягушачьи хороводы, гусиный шепот любовный да туман от воды... И дни погожие, и радость солнечная у Арсения, председателя качаловского коллектива, оттого, что земля не зэхолостеет попусту (трактор есть),- а вот ущемила сердце одна сухота, и житья нету... На третьи сутки встал раньше кочетов Арсений, вышел к ветряку на прогон и сел возле скрипучего причала...

Шолохов Михаил Александрович   
«Двухмужняя»